Я возвращался из Закавказья домой весной 88-го с тревогой и беспокойством на душе.

Позади месяц командировок в Армению и Азербайджан, встречи со многими людьми. По

сути они были нескончаемыми интервью на одну тему. Я узнал десятки новых деталей,

штрихов, дополняющих «события в Нагорном Карабахе и вокруг него». Но они тонули в

океане противоречивых мнений и полярно противоположных эмоций.

Я приехал в Степанакерт в конце апреля. Небольшой, чистый, уютный город радовал

свежей листвой тополей. С окраинных садов плыл тонкий аромат цветущих абрикосов,

кизила, сливы. Но было по-осеннему прохладно, моросил мелкий дождь. Над городом

нависли тяжелые тучи. Лишь изредка показывалось солнце, освещая изумительные по

красоте альпийские луга окрестных гор.

Казалось, город жил нормальной, размеренной жизнью. Но чувствовалось в людях то

суровое единение, которое бывает после трудных испытаний, когда все обыденное,

житейское не просто отходит на второй план, но как бы вовсе перестает существовать.

Стоило заговорить с любым человеком, и сразу обнажалась неутихающая боль, вызванная

трагедией минувшего февраля, когда кровавым эхом вдруг отозвались самые страшные

страницы истории армянского народа, канувшие в Лету, казалось, навсегда. Но главное,

не утихли опасения, что Сумгаит может повториться: он ведь не был непредсказуем, как

стихийное бедствие.

Армян сейчас прежде всего волнует правда о Сумгаите. Азербайджанцев — события,

которые этому предшествовали, то есть события в Степанакерте. Теперь-то мы знаем, чем

были вызваны эти события. Об этом уже писали все газеты: запущенностью социально-

экономических проблем пренебрежением руководства Азербайджана к древней

армянской культуре Нагорно – Карабахской автономной области. Подавляющее

большинство ее жителей армяне — стремилось отстоять свое человеческое и

национальное достоинство. Чтобы представить стиль и методы руководства

производственной и общественно – политической жизнью автономной области,

познакомим читателей с теперь уже бывшим первым секретарем обкома партии

Кеворковым. Вот как характеризует Кеворкова знавший его лично журналист

«Комсомолки» Рафик Гусейнов: «Надменный, холодный взгляд из-под стекол очков,

барские манеры. Любил заставить подождать в приемной, сам решал, куда селить гостей,

приехавших в командировку в Степанакерт. Можно в гостевой дом с вышколенной

прислугой, можно в номер-люкс городского отеля, а можно в комнату для приезжих в

убогой районной гостинице.

…Кеворков — беспринципный руководитель, которого не беспокоило ничто, кроме

собственной карьеры, — был удобен. Для начальства умел быть беспрекословным,

вовремя подливал елею, «поддерживал» и «одобрял», а когда давали команду —

«обличал».

Только два штриха, красноречиво демонстрирующих характер «братской» национальной

политики в НКАО, осуществляемой этим руководителем-вельможей. Свою деятельность в

партийной организации области он начал в 1973 году с пленума обкома по национальному

вопросу, после которого в Шуше, древней столице Нагорного Карабаха, стали исчезать

афиши, названия, вывески на армянском языке. Там же несколько лет назад с

благословения бывших руководителей Азербайджанской ССР с помощью милиции был

разрушен памятник воинам-армянам, погибшим в годы Великой Отечественной войны.

Все началось с демонстрации армянского населения в Степанакерте, затем — в Ереване.

Кончилось Сумгаитом. И в этом есть своя закономерность. Самый беглый анализ решений

и действий руководства НКАО и Азербайджана в феврале заставляет подумать, что

людям, ответственным за жизнь сотен тысяч жителей, была либо неизвестна, либо

глубоко безразлична древнейшая и горчайшая из истин — при любом обострении

социальных недугов ощущение несправедливости, законное недовольство легко обретают

форму национальной розни, что она же, замешанная на лживом или неумном слове,

поступке, мгновенно может вылиться в кровавую распрю.

В ночь на 14 февраля, когда, в Степанакерте прошла первая демонстрация, на

заседании обкома партии зав. отделом ЦК КП Азербайджана Асадов заявил, что «сто

тысяч азербайджанцев готовы в любое время ворваться в Карабах и устроить

бойню». В час ночи 15 февраля в горкоме партии первый секретарь горкома Мовсесян

проинформировал об этом руководителей всех крупных предприятий, но категорически

отказался послать телеграмму в ЦК КПСС, информирующую о ситуации. Телеграмма

была отправлена только через четыре дня.

20 февраля в день проведения областной сессии, на которой должен был решаться вопрос

о «воссоединении НКАО с Арменией» работники ГАИ, милиция, все службы МВД,

добровольцы из азербайджанского населения блокировали все дороги, связывающие

Степанакерт с районами, чтобы не допустить на сессию делегатов-армян из глубинки.

21 февраля республиканское радио и телевидение сообщили о том, что происходящие

волнение в НКАО — дело рук отдельных экстремистских группировок.

22 февраля. Многотысячная толпа жителей азербайджанского города Агдам, тесня

милицейские посты, громя все, что попадалось на пути, двинулась в сторону

близлежащего нагорно-карабахского поселка Аскеран. В середине дня толпа была

остановлена и рассеяна на подступах к поселку с помощью 20 отрядов милиции

(примерно 1000 человек). В ходе беспорядков при невыясненных обстоятельствах убито

двое молодых агдамцев, ранено и доставлено в больницу около пятидесяти жителей

НКАО. (…)

Несомненно, по крайней мере, что к убийству одного из них — двадцатидвухлетнего Али

Гаджиева, фрезеровщика агдамского станкостроительного завода, армяне Нагорного

Карабаха отношения не имеют. Вот что рассказал мне об обстоятельствах гибели Али его

родной брат, двадцатидевятилетний инженер-строитель Ариф Гаджиев:

«В Али стрелял милиционер-азербайджанец. Брат умер мгновенно. Выстрел был в

упор. Пуля прошла насквозь, попала в сердце. Между ним и офицером произошел

спор. Потом Али схватился за Ульви Вахрамова, своего приятеля, и сказал: «Держи

меня, в меня стреляли». И упал. Ульви видел милиционера, который стрелял. Он его

не знает. Но он хорошо знает другого офицера — агдамского, который сразу посадил

стрелявшего в машину и уехал. Недавно подполковник из Москвы Николаев сказал,

что сейчас началось новое следствие. Дано объявление в газете с просьбой

свидетелей убийства прийти в милицию…»

(…) Многие считают, что именно это сообщение (информация в прессе об убийстве двух

азербайджанцев) послужило спичкой, поднесенной к пороховой бочке, которая взорвалась

в Сумгаите. (…)

«В Сумгаите было страшно. Конечно, виноваты местные органы власти — советские,

партийные. Бездействовала милиция…»

«Накануне погрома позвонили, дали три телефонных номера, куда звонить в случае беды.

А через два часа связи не стало. И пять суток не было. Кто это сделал? Почему «Скорая

помощь» и милиция не приезжали на помощь пострадавшим? Почему войска были

вызваны только через двое суток?»

«Даже не пострадавшие от бандитов, но видевшие все это, теперь душевнобольные…»

«…С флагом шли мимо нашего дома. На флаге надпись — «Смерть армянам!» …И так они

по всему району ходили, крича: «Смерть армянам!». Каждую машину проверяли, в

трамваях, автобусах искали, вытаскивали…»

«…Мнацакян, инвалид Великой Отечественной войны. Его и дочку его ранили,

машину разбили. Он токарем работал, рассказывал, за несколько дней до этого заказ

получил: заготовки из арматуры сделать. Нарезать и затачивать. Он потом свою

арматуру у погромщиков видел».

«Мои родственники — брат Армен Армо и его семья жили в Сумгаите со дня его

основания. Ночью к ним ворвались. Над женой брата надругались — изнасиловали на

глазах мужа и сына. Били. Она потеряла сознание. Потом убили сына ее и мужа — моего

брата. Из их подъезда убили еще 7 человек. Трупы покидали в кучу и зажгли. Спасибо

соседу-азербайджанцу; он оттащил тела брата и сына в сторону и их потом смогли

нормально похоронить».

«Отца и сына Армо, помню, сам хоронил (из рассказа офицера бакинской милиции.—

Ред.). Хоронили рано утром, скрытно, под охраной автоматчиков: боялись нападения на

родственников (от каждого убитого — по одному). На кладбище везли в каких-то

фургончиках. После тех трех дней неделю дрожали руки. Спали по 2—3 часа. Работали в

толпе в штатском и без «стволов» — не давали, боялись, что оружие может попасть к

бандитам. Ходили в толпе. Чтобы нас не вычислили, в руке носили камень или палку.

Самых отъявленных бандитов брали хитростью. Отзовешь в сторону: «Есть подходящая

квартирка». Заводили в тихое место — и запихивали в машину. Но мы взяли не самую

крупную рыбу. Главные заводилы и зачинщики всего, думаю, успели уйти» (…)

Эдгар Геворкян, 8 лет: «Первый раз нас спас сосед-азербайджанец Мамед. Он сказал, что

мм — азербайджанцы, и они ушли. Но Мамед скоро ушел на работу, и они пришли снова.

Стали ломать дверь. Мы бежали через окно и спрятались у другого азербайджанца».

Виталик Даниелян, 15 лет: (…) «Они ворвались в квартиру, стали кричать, что пришли

пить кровь армян. Кричали, что пришли освобождать Азербайджан от армян, что

следующая очередь Карабаха. На улице, куда нас вывели, кричали то же самое. Было

много людей: сто, может быть, двести. И каждый подошел и ударил. Били дубинками,

арматурой, камнями, заостренными металлическими кольями от оград.

— Возраст убийц можешь сказать?

— Возраст — от 16 до 35. Все незнакомые. Одеты по-разному. Некоторые даже в

галстуках. Один даже а белой рубашке и в галстуке. Когда нас выводили, он на пианино

играл. Начали с меня. Я сразу потерял сознание. Раза два приходил в сознание и снова

терял. Не помню, сколько времени прошло, очнулся, как-то поднялся. Попытался маму

поднять, потом — папу. Они еще были живы. Но не смог. Рука была перебита. (…) Многие

смотрели с балконов, из окон. Это я заметил, когда нас выводили… Я попытался

подняться к соседям. Несколько раз падал. Ничего не видел. Стал стучаться. Нигде не

открывали. На третьем этаже мне дали тряпку вытереть кровь с лица и обещали позвать

«Скорую помощь». Потом проводили меня к себе. Квартира была разграблена, пол весь в

стекле. Я не знал, что делать. Мыл голову горячей водой — этого делать было нельзя.

Открытые раны были в шести — семи местах. Потом забылся… Потом узнал о папе и

маме. Они пролежали до восьми утра. Их забрали уже мертвых. Видимо, истекли кровью,

или замерзли. Если бы сразу помогли, может быть, они и остались бы живы…»

Этот мальчик, Виталик Даниелян, еще не знал, что от неминуемой смерти его спасла

мама: когда его стали избивать, она легла на него и прикрыла своим телом…

Перепечатано на сайте www.press.karabakh.info__